Дело о пропавшей формуле и ужасном почерке

Глава первая. Ария, кренделя и звонок судьбы

О со-ля! О со-ля — мяу! О миа-мяу! Мур-мяу, мурррр-мяууу! — распевал Соломон очередную арию из кошачьего мюзикла «Кот без сапог».

Этот вибрирующий звук, похожий на работу крошечной настырной бензопилы где-то в районе третьего подбородка Лючии, медленно, но верно сводил её с ума. Лючия, формы которой смело можно было назвать «монументальными», пыталась удержать в голове сладостную мечту.

Ей грезилась обложка журнала «Эксперт Мишлен» — в её версии это был главный гастрономический гид. Вот она, в блестящем ошейнике, с видом знатока дегустирует трюфельное суфле…

И тут этот медно-рыжий Карузо со своим вечным «Му-рр-рр-мяу!».

Соломон самодовольно наслаждался собственной музыкальностью, разрывающей безмятежную тишину. Он был погружён в роль. В его глазах светилось знание, что без его арии мир стал бы беднее, хотя бы на одну вибрирующую октаву.

Ещё немного, — буркнула Лючия, закрывая глаза и пытаясь вернуться к образу идеального суфле, — и я экспертно и «мишленно» придушу его этой самой подушкой.

Но пока что она лишь тяжело вздохнула, а её хвост, похожий на пушистый помпон, бессильно шлёпнул по полу.

Ария Соломона, набирающая мощь и драматизм, вдруг внезапно оборвалась. Взгляд его остановился на тетради.

Давид, который в это время сражался с другим видом искусства — правописанием, высунул язык из угла рта и шевелил им в такт буквам. Это было искусство скоростного шифрования. Давид не старался писать красиво — ему важно было писать быстро.

Его рука едва поспевала за мыслью, сокрушая на пути все правила правописания. Каждая строчка была для него не строкой, а финишной прямой, и он, не щадя сил, мчался к ней, оставляя позади совершенно непонятные «а» и «б». Буквы корчились, прыгали и падали со строк, как ошпаренные.

Соломон замер, как охотник, его усы дёрнулись.

Дорогой Давид, — произнёс кот, следя за строчками, будто за сложным спектаклем. — Наблюдая за этой траекторией сумасшедшего лягушонка, я испытываю чувство, сродни тому, что описал один поэт: «Устали прыгать лапки, он выбился из сил». Только здесь, увы, прыгает не лягушонок, а целый алфавит, причём, судя по всему, на очень горячей сковородке.

Лючия, почуяв возможность сменить тему с оперы на кулинарную критику, приподняла голову.

М-м-м, — протянула она, щурясь. — Напоминает мне блюдо «Яйцо-сюрприз под облаком из пармезана». Сюрприз в том, что ни один критик до сих пор не смог повторить рецепт. Описание занимает полстраницы, а у тебя в тетради — один неразборчивый крючок. Там, где буква «О», у меня вырисовывается идеальный круглый желток. Вполне аппетитно…

Давид вздохнул, разглядывая свои каракули. Они и вправду казались живыми, непокорными.

И так сойдёт, — пробормотал он. — Я знаю, как правильно, но рука сама выписывает эти… кренделя.

Кренделя! — воскликнула Лючия, оживляясь. — Вот верное слово! Настоящие! Венские кренделя, посыпанные солью!

Соломон взмахнул хвостом, готовый дать свой вердикт, как вдруг раздался телефонный звонок.

Давиду звонил сам профессор Жак Ван Берг. Он был организатором международной конференции юных изобретателей «Гений в коротких штанах». Давид приглашён для презентации своего главного изобретения — «RoboСыр»! Это камера, в которой под воздействием особых звуковых волн и магнитного поля сыр созревает за минуты, а не месяцы.

Хотите Бри — старинный французский сыр королей? Пожалуйста! Чеддер с нежнейшим и лёгким ореховым ароматом? Мгновенно!

Соломон с важностью произнёс:

Как говорил Шекспир, «Быть или не быть»… но в нашем случае, дорогой Давид, лучше «быть» сыру зрелым и мгновенно.

Лючия облизнулась.

О, я уже представляю, как ставлю тебе три звезды Мишлен! Аромат должен быть сбалансированным, с долгим бархатистым послевкусием. Это будет шедевр!

Весь вечер перед конференцией Давид лихорадочно записывал ключевую формулу — последнее уравнение, которое нужно было ввести в компьютер, чтобы запустить камеру. Он писал в своём блокноте под аккомпанемент мурлыканья Соломона.

Он всегда считал, что красиво писать — это удел поздравительных открыток. Для гениальных идей, по его мнению, важна была только скорость мысли. Его блокнот был не тетрадью, а стартовой площадкой. Тут формулы, как ракеты, взмывали в космос его воображения, не обращая внимания на такие мелочи, как читаемость траектории.

Если робот из гаек и проводов работает — какая разница, как выглядят чертежи? Эта железная логика всегда его успокаивала. Но только до сегодняшнего дня.

Глава вторая. Катастрофа на сцене

Настал день конференции. В зале было полно важных учёных, журналистов и других детей-изобретателей. Шёпот зрителей сливался в один давящий гул. Давид вышел на сцену в новом галстуке-бабочке. Он взглянул в зал — на него смотрели сотни глаз, и под этим взглядом все его знания растворились, словно сахар в горячем чае. От волнения в голове образовалась пустота.

«Не беда, — прошептал он себе, — у меня есть блокнот».

Он открыл его на нужной странице. И тут его сердце упало прямо в туфли. На листе были не записи, а настоящие загадочные знаки. Кривые линии, похожие на кардиограмму улитки, пляшущие загогулины, в которых могла бы заблудиться и не выбраться даже муха. Формула, от которой зависел успех, выглядела как секретный шифр древней цивилизации. Его ужасный почерк подвёл его в самый ответственный момент!

Э-э… — начал Давид, и микрофон предательски передал дрожь в его голосе. — Процесс активируется с помощью… кхм…

Он замер, в ужасе глядя на свои каракули. Буквы в блокноте не просто не читались — они, казалось, хихикали, танцевали хип-хоп и строили ему рожицы. Та самая закорючка, которая должна была означать «частоту», теперь смотрела на него одним глазком-кружочком, как циклоп, и явно издевалась.

В зале повисла неловкая тишина. Её нарушало только едкое шипение проектора и сдержанный, но от этого ещё более страшный кашель кого-то в первом ряду.

Одна из судей — строгая дама в очках в форме половинок лимона — перестала что-то записывать и уставилась на него с немым вопросом: «И это — „Гений в коротких штанах"?»

Профессор Ван Берг медленно поднял одну седую бровь. Эта бровь была целым сообщением. Она говорила: «Молодой человек, моё время драгоценно, как выдержанный сыр. Не заставляйте меня ждать».

Где-то у кулис Соломон, прильнув к щели, прошептал Лючии:

Вот он, момент истины. Искусство иногда требует молчания… но, кажется, не такого долгого!

Лючия, закрыв глаза лапами, мысленно ставила Давиду не звёзды, а жирные минусы за подачу и презентацию. Презентация висела на волоске. И этот волосок, как почерк Давида, был тонким, кривым и готов был лопнуть в любую секунду от натяжения.

Глава третья. Квест по расшифровке каракуль

За кулисами Давид был готов расплакаться.

Всё пропало! Я сам не могу прочитать свои же записи! Этот почерк — мой злейший враг!

Лючия ткнулась в него мокрым носом.

Не отчаивайся, шеф! Это же просто очередное кулинарное расследование. Только вместо пропавшего трюфеля нам нужно расшифровать твои мысли.

Соломон грациозно уселся на стул, свернул хвост кольцом и сказал мудро:

Помни, дорогой друг, «Кто ясно мыслит, тот ясно излагает». Но мы пойдём от обратного. Мы будем ясно излагать, чтобы понять, как ты мыслил. Нам нужны улики.

Так началось их расследование.

Улика первая: блокнот

Друзья устроили мозговой штурм, который напоминал штаб-квартиру в перерыве между битвами. Давид, тыча пальцем в злосчастный блокнот, пытался вспомнить ход мысли.

Первая часть — это частота звуковой волны… Кажется, я нарисовал ноту… Вот эта… э-э… штука.

Лючия, прищурившись, придвинула к листку свой влажный нос, как специалист по вкусам и ароматам, оценивающий букет.

Ммм… Для меня это похоже на изящно свёрнутый рулет с маком! Видите, здесь тонкая спираль теста. Значит, это что-то витиеватое и со слоями!

Соломон покачал головой.

Кулинарные аналогии — это, конечно, очень вкусно, Лючия, но давайте мыслить иначе.

Улика вторая: Ассоциации

Соломон, видя тупик, предложил метод, достойный психолога. Он спрыгнул и грациозно обошёл стол.

Дорогой Давид, твой мозг работает образами, а не правилами. Поэтому давай отбросим прописи. Опиши не что это за буква, а на что она похожа в твоём воображении.

Давид всмотрелся в очередной кошмарный символ.

Эта… загогулина… — Он повертел блокнот. — Она… крутая вначале, потом резкий спуск и маленькая петелька внизу. Она как… как горка для котов! На которую забираешься, а потом — вжух! — и катишься!

Лючия встрепенулась, её помпон-хвост завибрировал.

Ага! Горка! Спуск! Значит, это буква «Г»! Горка начинается на «Г»! Или… или «Р» — разбег! Хотя, если это рулет, то «С» — свёрнутый!

Соломон жестом мудрого судьи остановил этот кулинарно-спортивный диалог.

Минуточку, дорогие. Вы оба правы по-своему. Лючия мыслит категориями наслаждения от процесса. Давид — категориями действия. Но «Истина рождается в споре». Давайте соединим подходы. Эта «горка»… Она ведёт вниз, к петельке. В музыке, если продолжить вашу первую догадку о ноте, есть понятие «глиссандо» — скольжение. А в гастрономии? — пропел он и вопросительно посмотрел на Лючию.

Та замерла, и в её глазах вспыхнул огонёк озарения.

Сливки! — выдохнула она. — Струящиеся сливки, которые льются горкой на пудинг! Это не буква, это… действие! Знак понижения! Может, это не буква, а стрелка вниз или математический знак?

Давид схватился за голову.

Минус! Это может быть знак «минус»! Частота звука минус! Я так обозначал! Я рисовал горку, потому что это спад, уменьшение!

Соломон многозначительно улыбнулся.

Вот видишь, — произнёс он торжественно, — «Путь в тысячу миль начинается с одного шага». И наш первый шаг — это не буква, а символ. Мы не читаем, мы расшифровываем язык твоего кода, Давид. Язык, где математика встречается с музыкой, а кулинария… — он подмигнул Лючии, — оказывается бесценным переводчиком. Продолжим. Следующая загадка!

Он ткнул лапой в очередной нечитаемый символ, который напоминал то ли взъерошенную птицу, то ли сломанный пропеллер.

Итак, что мы здесь имеем? На что это похоже для тебя, Давид? И для тебя, Лючия, если это вдруг окажется не птица, а… скажем, десерт необычной формы?

Лючия уже вошла во вкус и тут же отозвалась:

Пропеллер? Странная форма для десерта… Хотя! — Она зажмурилась, представляя. — Если это три лопасти, разлетающиеся из центра… Это же идеальный трёхслойный мусс в разрезе! Видите: тёмный шоколад, светлый ганаш и ягодный конфитюр в середине! Значит, это что-то сложное, состоящее из частей. Может, ты так обозначал составную часть формулы?

Соломон одобрительно кивнул.

Браво, Лючия. Ты интуитивно применяешь метод аналогий. Действительно, этот символ может обозначать три луча, выходящие из одной точки.

Давид схватился за голову. Казалось, в его мозгу что-то щёлкнуло.

Да! Три волны! Я же писал о магнитном поле! Для поля нужен переменный ток! Я нарисовал этот значок, потому что он был на панели моего блока питания! — Он почти кричал от облегчения, показывая на злосчастную загогулину. — Вот видите? Три синусоиды!

Наступила секунда тишины. Лючия разочарованно вздохнула:

Жаль. Мусс был бы красивее.

Соломон же, напротив, выглядел триумфатором.

Идеально! — провозгласил он. — Мы установили второй ключевой параметр: переменное магнитное поле. Твой мозг, дорогой Давид, работает не линейными текстами, а иероглифами гениальности. Ты записываешь не слова, а визуальные якоря для сложных понятий. Это и есть язык изобретателя. Но, — его тон стал серьёзным, — как заметил один китайский мудрец, «Даже самый прекрасный иероглиф бесполезен, если его никто не может прочесть». Наша задача — создать для этого языка… словарь.

Он перевернул страницу, и друзья увидели новый кошмар: нечто, напоминавшее то ли диковинное насекомое, то ли спутниковую антенну.

Итак, следующая загадка, — сказал Соломон, и в его глазах загорелся азарт охотника за смыслами. — Давид, на что это похоже? Лючия, я заранее исключаю версию с «запечённым артишоком в соусе из голубого сыра».

Давид, ободрённый успехом, прищурился.

Это похоже на… на паука. Он упал в чернила и отчаянно дрыгает лапками.

Лючия, не выдержав, всё же вставила:

Или на запечённого осьминога под сырным соусом. Лапки-то во все стороны!

Осьминог! — вдруг выкрикнул Давид, принимая кулинарную версию Лючии. — Лапки во все стороны! Это же интеграл! Значок интеграла! Он нужен для расчёта общей энергии поля в камере!

Соломон откинулся назад, и его бока заходили ходуном от беззвучного смеха. Он схватился лапами за голову.

Превосходно! Паук, осьминог, интеграл… «Истинно сложное часто оказывается простым», но путь к его разгадке бывает весьма… многоног. Осталось расшифровать последний символ, и формула обретёт законченный вид.

Кот посмотрел на часы — большие, настенные, висевшие где-то в глубине сцены. Стрелки неумолимо ползли вперёд.

Время, уважаемые сыщики, — произнёс он с лёгкой дрожью в голосе, — наш самый строгий судья. У нас осталось… не более семи минут. До конца перерыва.

Семь минут… За эти семь минут, как им казалось, они должны были разгадать шифр века. Давид дрожащей рукой указал на последнюю нерасшифрованную закорючку. Она была хуже всех, очень похожая на клубок спутанных проводов или на гнездо разъярённых микроскопических ос.

Я… я не знаю, — прошептал он, и в его голосе снова зазвучали отголоски паники. — Это главный коэффициент. Без него формула… она не сработает. Это как соль в супе!

Лючия тут же отреагировала на кулинарную аналогию. Она втянула носом воздух, будто пыталась уловить аромат мысли.

Соль… Клубок… — проговорила она, склонив голову. — Мне это отчаянно напоминает гнёздышко из тончайшей карамельной нити, которым в ресторане «Эту аль» украшают мороженое. Оно хрупкое, сложное и держит всю композицию. Но в твоём варианте, Давид, оно выглядит так, будто его… помяли.

Соломон молчал. Его взгляд был прикован к символу. Он не видел ни карамели, ни проводов. Он искал логику.

Давид, — спросил он мягко, — что этот коэффициент делает в формуле? Не как он выглядит, а какую роль играет?

Он… он связывает частоту звука и мощность магнитного поля, — лихорадочно соображал Давид. — Это… как… как мост. Постоянная величина.

И тут в голове Давида что-то щёлкнуло.

Я его всегда так записываю, чтобы не спутать с другими…

Он схватил ручку и медленно, с невероятным усилием, стал выводить символ. Не так, как он это делал обычно — стремительно и небрежно, а так, как будто вырезал его по стеклу. Линия, загиб, маленькая петля внизу, перечёркивающая черта…

Под его пальцами родился чёткий, ясный математический знак. Лючия ахнула:

Да это же… это же изящно, как обвивается лоза!

Соломон же медленно выпрямился. Его медно-рыжая шерсть будто излучала торжественный свет. Он посмотрел на восстановленную формулу. Теперь там стройными рядами стояли понятные символы: частота, знак минуса, значок переменного тока…

Друзья, — произнёс он с неподдельным благоговением, — миссия выполнена. «Из искры возгорится пламя». А из этих, некогда беспорядочных искр мы вместе разожгли костёр ясности. Мы не просто восстановили формулу. Мы создали её перевод — с языка гения на язык, понятный миру.

Он взглянул на часы. Оставалось три минуты.

Давид вскочил, сжимая в руках заветный лист. Его лицо горело. Паника испарилась, её место заняла собранная, острая решимость.

Всё. Я готов, — сказал он, и голос его не дрогнул. — Пора заканчивать то, что я начал.

Лючия важно кивнула, представляя, как ставит жирную галочку в воображаемом протоколе:

Кризис управления на кухне ликвидирован. Шеф вернулся к плите.

Глава четвёртая. Успешный финал

Двери на сцену снова открылись. Давид вышел уверенной походкой. В руке он держал не блокнот с каракулями, а новый, чистый лист, где вся формула была выведена чётким и разборчивым почерком.

Извините за задержку, — сказал он. — Я просто проверял кое-какие расчёты.

Давид повернулся к своему изобретению — «Robo-Сыр», блестящему кубу из стекла и нержавеющей стали. Под аплодисменты зала он стал вводить данные. Его пальцы летали по кнопкам уверенно, каждая буква, каждая цифра высвечивалась на огромном экране. Никаких пауз, никаких сомнений.

Смотри-ка, — прошептал профессор Ван Берг своему соседу, — мальчика будто подменили.

Давид нажал на большую красную кнопку с надписью «ЗАПУСК». Камера отозвалась мелодичным гулом, а внутри засветилась синеватым светом. Это было похоже на магический кристаллический шар, в котором творилось чудо.

Через минуту, которая показалась вечностью, гудение в камере стихло. Свет погас. Давид взялся за ручку дверцы, посмотрел на зал и открыл её.

Аромат, хлынувший в зал, невозможно было описать словами. Это был не просто запах сыра. Это был концентрированный дух старых альпийских погребов, тёплого молока, орехов… Он был густым, бархатистым и невероятно вкусным даже на запах.

Зал взорвался. Аплодисменты превратились в овацию. Люди вскакивали с мест, фотографы щёлкали затворами, а строгая дама в лимонных очках вытирала слезу умиления.

Профессор Ван Берг поднялся на сцену и крепко пожал руку Давиду.

Потрясающе, молодой человек! — сказал он, и его седые брови танцевали от восторга. — И изобретение, и… презентация. Вы справились блестяще.

А Лючия, сидя в первом ряду на специально принесённой для неё пуфике, с важным видом достала воображаемый кожаный блокнот и толстый воображаемый карандаш. Она прищурилась, сделала вид, что что-то записывает, а затем с решительным видом поставила в воздухе жирную, невидимую галочку.

Три звезды, — прошептала она Соломону. Его хвост еле заметно подрагивал от гордости. — Безусловно, три звезды. Аромат — сбалансированный и глубокий. Текстура, я уверена, — безупречная. А подача… — она многозначительно посмотрела на чистый листок в руке Давида, — подача была кристально ясной. И одна звезда из трёх — отдельно за разборчивый почерк. Ведь именно он, — тут её шёпот стал особенно торжественным, — спас всё блюдо! Вернее, всё шоу!

Соломон кивнул, глядя на сцену, где Давида забрасывали вопросами журналисты.

«Великие дела требуют великой ясности», — процитировал он себе под нос. — И сегодня мы с тобой, дорогая Лючия, были не просто зрителями. Мы были… редакторами гениальности. И, должен признать, справились на пять с плюсом.

Глава пятая. Возвращение домой

Ну, мои герои международного масштаба! — раздался голос из кухни, и в прихожей возникла бабушка. Невысокая, круглая, в смешном фартуке с надписью «Я готовлю, как богиня…». Её глаза, маленькие и лучистые, как изюминки, прыгали с Давида на Лючию, то на важно вышагивающего Соломона. — Рассказывайте, как наш эрудит мир потряс!

Они уселись за кухонный стол. И тут понеслось. Рассказывали все сразу, наперебой, сбиваясь и перебивая друг друга.

А он вышел и всё забыл! — взвизгнула Лючия, пытаясь показать, как Давид замер. — Стоит, а в глазах — пустота! Я уже мысленно аннулировала все звёзды!

Пустота — это громко сказано, — поправил Соломон, грациозно слизывая сливочный крем с кусочка пирога. — Потом наступила тишина. Такая, что можно было услышать, как у почтенного профессора Ван Берга бровь шевельнулась. Мы провели операцию по расшифровке. Его почерк напоминал то карамельное гнездо, то паука в чернилах…

А я нарисовал значок интеграла, а он получился как осьминог! — вставил Давид, смеясь уже над самим собой.

А потом мы решили, что это рулет с маком! — добавила Лючия.

Бабушка слушала, заливаясь своим заразительным, раскатистым хохотом, хлопая себя по коленям. Она восклицала: «Ой, не могу!» и «Ну надо же!», а глаза её всё больше становились похожими на щёлочки от смеха. Она вытирала слёзы краем фартука.

Ой, не могу! Так ваш профессор, выходит, вместо сыра чуть не получил «Омлет-сюрприз» из формул? Или «Паука в магнитном соусе»? — Бабушка снова залилась смехом. — Нет, вы только представьте его лицо! Седые брови домиком!

А потом, ба, я вышел второй раз, — продолжил Давид, уже спокойнее. — С новой бумажкой. И ввёл всё правильно. И «Robo-Сыр» заработал!

И запах пошёл — обалденный! — завершила Лючия и сладко зажмурилась. — На все три звезды! Я сама поставила!

Бабушка обвела всех строгим, но сияющим взглядом.

Так, так, так, — наконец сказала она, утирая слезу и стуча ложкой по столу для тишины. — Ситуацию проанализировала. Вердикт выношу!

Первое. Давид. Гений ты у нас, это факт, как дважды два. Но гений, который не может расшифровать свои собственные каракули. Это как повар, который варит суп по непонятному рецепту. Получается мыльный бульон! Мораль: самая умная мысль должна уметь наряжаться в разборчивые буквы, чтобы с ней могли познакомиться другие. Ты сегодня эту науку освоил! Вы все молодцы! За это я готова поставить вам не три звезды, а целое созвездие! Ну, или вот этот пирог. Он, между прочим, тоже требует чёткого рецепта. А то испёкся бы у меня не пирог, а… «Прыгающий чернильный кекс»!

Второе. Лючия. Использовать гастрономический опыт для дешифровки формул — это достойно уровня «Мишлен»! Рулет с маком вместо ноты — это сильно! Запомни, дорогая: любая проблема, если на неё посмотреть под правильным, слегка голодным углом, превращается в рецепт успеха. Но, — бабушка пригрозила ей ложкой, — в следующий раз расшифровывай почерк до того, как Давид на сцену выйдёт. А то сердце у старушки не железное!

И третье. Соломон. — Она повернулась к коту, который уже приготовился к мудрой цитате. — Твои арии в самый ответственный момент сводят с ума не только Лючию, но и, как выяснилось, творческий процесс. Но твоё умение применить метод ассоциации — это бесценно. Так что пой, но с перерывами, пожалуйста! А то у нас тут не дом, а филиал оперы с кухней-лабораторией!

Она откинулась на спинку стула, и её лицо снова расплылось в широкой, тёплой улыбке.

А общий вердикт таков: вы — лучшая команда на свете! Вы доказали, что вместе можно вытащить друг друга даже из самой каракульной ситуации! И, Давид, — добавила она, подмигнув, — с завтрашнего дня пятнадцать минут в день — чистописание. Иначе мой рецепт этого пирога запишу таким почерком, что тебе его и во сне не разгадать!

Все засмеялись, уплетая черничный пирог, и кухня наполнилась тёплым, победным семейным уютом, который был слаще любой звёздной награды.