Бармалей и маленький страх внутри

В далёкой Африке, где пальмы
Возносят листья к облакам,
Где бродят слоны и лани
По жарким, жёлтым пескам,

Где в тёмных лианах птицы
Кричат, и шумит прибой, —
Жил разбойник смуглолицый,
Бармалей, злодей лихой.

Он рычал на всю округу,
Топал ножищей в песок.
Даже тигры друг за другом
Прятались наискосок.

Крокодилы в тёмном Ниле
Замирали от тоски,
Обезьяны зубы стыли,
Пальмы гнулись, как тростник.

«Я страшнее всех на свете! —
Бармалей ревел с утра. —
Пусть меня боятся дети,
Пусть дрожит моя гора!»

Он ходил с большим кинжалом,
В красной шапке набекрень,
И рычанием усталым
Оглашал он каждый день.

Но однажды на рассвете,
Когда солнце поднялось,
Забрели в те джунгли дети —
Танечка и брат Алёша.

Шли они тропой лесною,
Собирали ягод горсть,
Любовались стрекозою —
И к ним вышел странный гость.

Он ревел басищем зычным,
Чтобы всех прогнать их прочь,
В красной шапке необычной,
Страшен, словно злая ночь.

«Я — ужасный Бармалеич!
Съем обоих, раз и два!
Убегайте, мелочь-мелочь,
Прочь отсюда! Трын-трава!»

Но Алёша с Таней встали,
Не заплакали совсем,
И спокойно отвечали:
«Мы не боимся. Насовсем».

Бармалей захлопал глазом,
Зарычал ещё страшней,
Но сестра с братишкой разом
Подошли к нему смелей.

«Дядя, что это такое?
Почему у вас в груди
Что-то маленькое, злое
Будто плачет взаперти?»

Бармалей застыл на месте,
Шапку выронил в траву.
«Вы о чём? Да я ведь местный
Самый страшный! Я — ревун!»

Но девчушка наклонилась,
Заглянула прямо в грудь:
«Там сидит — мне вдруг открылось —
Малышок какой-то. Чудь!

Он испуганный, дрожащий,
В красной шапочке своей,
И ревёт, в ладошки спрятав
Глазки — маленький злодей».

Бармалей присел на камень,
Почесал седой затылок.
Что за странный этот пламень?
Кто внутри него так пылок?

«Дети, вы совсем смешные…
Бармалейчик? Кто такой?»
«Это — страхи ваши злые
Прячет кто-то небольшой.

Там внутри живёт мальчишка,
Очень-очень он пуглив:
Громко топает — и слишком
Хочет, чтоб никто-никто

Не обидел, не ударил,
Не посмел его задеть.
Он давно себе представил:
Надо первым зареветь!

Надо громче всех рычать,
Надо хмуриться сурово,
Чтоб никто не смел обижать,
Чтобы снова и снова

Быть большим, могучим, страшным —
И тогда никто, поверь,
Не обидит — это важно! —
Спрячешь страх свой, как за дверь».

Бармалей заплакал тихо,
Горькой, детской, жаркой пыткой.
Сел он, сгорбившись от лиха,
И закрыл лицо накидкой.

«Правда ваша… Я когда-то
Был таким же, как вы, крохой.
И меня пугали сваты,
И волков, и хохот птицы.

Я боялся темноты,
Грома, молний и тумана,
И больших, как две плиты,
Тёмных камней океана.

Но никто мне не сказал,
Что бояться — это можно,
Что не стыдно, не скандал,
Если сердце чуть тревожно.

Я решил: надену маску,
Стану сам страшнее всех!
Может быть, тогда опаску
У других я вызову смех.

Может быть, тогда не тронут,
Не обидят, не возьмут…
И с тех пор все звери стонут,
А меня — боятся, ждут…»

Таня тихо прошептала:
«Дядя, это ведь не дело.
Вы пугаете немало,
А внутри вам плохо, бело».

А Алёша рядом встал,
За ладонь большую взял:
«Страх — он маленький совсем,
Если вслух о нём сказать.

Если нежно обнимать
То, что в сердце так трясётся,
Страх становится как мать —
Тёплый, добрый, и смеётся».

Бармалей раскрыл ладони,
Осторожно, не дыша,
Будто выпустил из доли
Всё, что прятала душа.

И увидел сам — как в дымке! —
Малыша с собой лицом,
Малыша в смешной ушанке,
С перепуганным кольцом

Слёз в огромных синих глазках,
Малыша, что так устал
От притворства, грубой маски,
От рычанья и оскал.

«Здравствуй, маленький. Прости.
Я забыл тебя, дружок.
Я тебя носил в груди,
Но не слушал, как ты мог

Плакать там, в глубинах тёмных,
Как ты звал меня: „Постой!“
Как просил в моментах ёмких:
„Дай мне плакать — я живой!“»

Таня гладила по спинке
Бармалея-старика.
А Алёша пел тростинке
Песню — лёгкую слегка.

Бармалейчик — тот, что в сердце, —
Перестал дрожать внутри.
Отворилась тихо дверца,
И от света до зари

Стал он смелым и спокойным,
Потому что рядом — я.
Потому что я достойный,
Потому что я — семья

Сам себе, большому дяде,
Что рычал, страша зверей.
Мы теперь с ним очень ладим, —
Прошептал наш Бармалей.

Он поднялся, снял накидку,
Бросил в реку свой кинжал.
Крокодилам — по открытке
Извинений написал.

Тиграм, львам и носорогам
Он сказал простое «хай»,
Обезьянам длинноногим:
«Приходите на чай!»

И с тех пор в далёкой чаще,
Там, где раньше был страх-враг,
Бармалей живёт, звенящий
Смехом, радостью, вот так.

Дети с ним играют в прятки,
Учат буквы и стихи.
Он печёт им шоколадки,
Варит каши-пироги.

А когда бывает грустно
Или страшно — он не ждёт:
Он садится тихо, чутко,
И в ладошки-самолёт

Берёт сам себя, как крошку,
Обнимает теплотой:
«Ты со мной, мой малый тёзка.
Ты хороший. Ты — родной».

Вот и сказочке венец, А кто слушал — молодец!

И запомни, друг мой милый:
Если вдруг в груди твоей
Что-то плачет с тайной силой —
Это маленький злодей?

Нет! Это частичка-крошка,
Та, что в детстве испугалась.
Обними её ладошкой,
Чтоб она не волновалась.

Даже сильный, даже смелый,
Даже грозный богатырь
Носит в сердце страх несмелый —
Это правда, а не быль.

Это — нормально, понимаешь?
Страх — не враг, а просто знак:
«Обними меня, узнаешь —
Я не злой, я просто так».

И тогда, поверь, дружочек,
Рык не нужен, ни кинжал.
Просто — тихий голосочек:
«Я с тобой. Не зарыдал».