Как клоун Пинки стал Пинк

Из всех клоунов только Пинки однажды стал Пинк.

До этого он был обыкновенным артистом Цирка разноцветных клоунов. Ну, почти обыкновенным. Он умел падать с табуретки именно тогда, когда никто этого не ждал. Умел доставать из кармана стремянку, аквариум с рыбой и бабушкин самовар, хотя карман был размером с ладонь. Умел рассмешить даже старого льва Бориса, который считал, что львам смеяться неприлично. А ещё Пинки всегда замечал, когда кому-нибудь грустно. Тогда он садился рядом и молча доставал из кармана что-нибудь нужное: платок, яблоко или зонт от чужих слёз.

Дети его обожали. Взрослые хлопали его по плечу. Но совета у Пинки никто никогда не спрашивал. Его просили только об одном:

А ну-ка, упади ещё раз!

И он падал. Потому что это у него получалось лучше всех.

Однажды после представления силач Гектор поднял гирю, поставил её, поднял другую и сказал между делом:

Пинки, Пинки… Имя как у котёнка. Пока ты Пинки, ты так и останешься маленьким клоуном. Вот станешь Пинком — тогда другое дело.

Гектор тут же об этом забыл. А Пинки не забыл. Он думал всю ночь, и к утру у него был план.

Над дверью его гримёрки висела вывеска с пятью весёлыми буквами: ПИНКИ. Пинки снял её и понёс к мастеру вывесок, старому Завитку, который рисовал для цирка все афиши.

Отрежьте, пожалуйста, последнюю букву, — попросил Пинки.

Завиток снял очки, протёр их, надел обратно.

Буквы просто так не выбрасывают, — сказал он. — Каждая что-нибудь держит.

Да что она может держать? Две палочки и чёрточка!

Вот именно, — ответил мастер. — Чёрточка.

Но Пинки уже взял ножницы. Чик — и буква И упала на пол.

Она полежала немного. Потом встала на обе палочки, поправила перекладину, как поправляют ремень, обиженно шмыгнула и вышла за дверь. Прошла мимо клеток, мимо фургонов, мимо билетной кассы — и исчезла.

Никто этого не заметил. Только Завиток покачал головой.

Утром по цирку шёл незнакомый человек в строгом сером костюме. Шёл медленно, с прямой спиной. Красного носа на нём не было: нос лежал в кармане, где-то между самоваром и стремянкой.

Пинки, привет! — крикнула канатоходка Лёля.

Господин Пинк, — поправил незнакомец. — Точка.

Теперь он говорил только коротко: да, нет, возможно. Не смеялся. Не падал. Даже когда споткнулся о ведро, устоял так твёрдо, что ведро само смутилось и откатилось в сторону.

«Вот теперь меня будут уважать», — думал господин Пинк. И первые полдня ему очень нравилось.

А потом в цирке что-то начало расклеиваться.

Первыми это заметили акробаты-близнецы. Раньше их все звали одним длинным словом: Тим-и-Том. Они крутили сальто так слаженно, что зрители не могли понять, где кончается один и начинается другой. А теперь Тим стоял на одном краю арены, Том — на другом.

Это мой номер, — сказал Тим.

Нет, мой, — сказал Том.

И каждый сделал половину сальто. Одну и ту же половину.

Потом развалился оркестр. Барабанщик стучал марш. Трубач дул колыбельную. Скрипач пилил польку. Каждый играл очень старательно, но вместе получалось так, будто на кухне уронили все кастрюли разом.

Лев Борис поссорился с укротительницей Адой.

Не буду с ним работать! — сказала Ада.

Пусть сама прыгает через кольцо, — проворчал Борис и лёг спиной к арене.

Но хуже всего было со зрителями. В тот вечер они вдруг разучились делать два дела сразу. Первый ряд смеялся, сидя на ладонях. Второй ряд хлопал с каменными лицами. Третий ряд пытался и то и другое, но только икал.

Даже вещи перестали держаться друг за друга. Колёса укатились от велосипеда и отправились гулять сами по себе. Шнурки выползли из ботинок. Чашки отодвинулись от блюдец, а чай выплеснулся и повис в воздухе, не зная, куда ему теперь деваться.

Господин Пинк стоял посреди всего этого в сером костюме и чувствовал, что с ним тоже что-то не так.

Когда рыкнул обиженный Борис, Пинк испугался — и всё. Раньше он пугался и храбрился одновременно, а теперь внутри было только одно. Когда он хотел быть серьёзным, у него пропадала улыбка — вся, до последней ямочки. Когда хотел пошутить, пропадала вся серьёзность — до последней пуговицы.

А потом в третьем ряду заплакала девочка. У неё улетел воздушный шар.

Раньше Пинки просто сел бы рядом и достал из кармана новый шар. Теперь он подошёл, откашлялся и сказал:

Не плачьте. Это нецелесообразно.

Девочка заплакала громче. Тогда Пинк упал с табуретки. Девочка заплакала ещё громче, потому что решила, что он ушибся.

Пинк сидел на полу и смотрел на свои строгие ботинки. Он был то смешным, то серьёзным, но ни разу — тем, кто нужен.

Он пошёл к Завитку.

Где она?

В Городе потерянных букв, — сказал мастер. — Туда уходят буквы, от которых отказались. Которые забыли написать. Которые стёрли ластиком и не извинились.

Как туда попасть?

Иди по краю афиши, пока строчка не кончится. А потом прямо.

Пинк так и сделал. Он шёл по краю огромной афиши, мимо слов «Спешите», «Только у нас» и «Смертельный номер». Строчка становилась всё тоньше и тоньше, потом кончилась — и Пинк шагнул прямо.

Город потерянных букв стоял на белом листе, как на снегу. Улицы там были прочерчены по линейке, дома сложены из старых вывесок, а фонари были изогнуты, как вопросительные знаки. Над крышами висела тишина — как в книге, которую давно не открывали.

У ворот сидела буква Ч и вздыхала.

Я с вывески «Булочная», — сказала она. — Отвалилась от ветра. Теперь там написано «Булоная», и никто не может понять, что там продают.

Дальше по улице кто-то тихо плакал. Это была буква Ё. Две её точки укатились и провалились под решётку водостока.

Без точек меня все принимают за Е, — всхлипывала она. — Пишут «елка», «еж», «зеленый». А я не Е! Я Ё! Ёлка! Ёж!

Господин Пинк хотел сказать: «Это нецелесообразно». Он уже открыл рот — и закрыл. Потому что вспомнил девочку с шаром.

Он присел рядом. Подумал серьёзной головой: решётка тяжёлая, точки глубоко. Потом полез в карман. Карман теперь работал плохо: выдавал то линейку, то степлер. Но Пинк не сдавался. Он вытащил длинный галстук, привязал к нему магнит от доски объявлений и опустил под решётку.

Не бойся, — сказал он Ё. — Сейчас будет рыбалка. Самая мелкая рыба в мире.

Ё удивлённо фыркнула. Точки звякнули о магнит — одна, вторая. Пинк вытащил их и аккуратно посадил на место.

Ёлки-палки! — обрадовалась Ё.

И Пинк почувствовал, что внутри у него что-то чуть-чуть соединилось. Совсем немного, как нитка с иголкой, пока ещё без узелка.

Тем временем стемнело. По улице шёл старый фонарщик с лестницей. Он зажигал фонари, и в каждом загоралось слово: «Дом». «Суп». «Мама». «Завтра».

Туман идёт, — сказал фонарщик. — Если не зажечь самый высокий фонарь, буквы заблудятся. А у меня колени уже не те.

Самый высокий фонарь стоял на тонкой-тонкой палке. Пинк посмотрел наверх, и у него похолодели уши.

Раньше он полез бы, смеясь и дрожа одновременно. Сейчас он только дрожал.

Я боюсь, — сказал он честно.

И тут с его плеча раздался голосок:

Тогда не спеши. Сделай паузу.

Это была запятая. Маленькая, в форме головастика.

Я почти буква, — сообщила она. — Я умею останавливать. Вдохни. Поставь ногу. Вдохни. Поставь вторую.

И Пинк полез. Осторожно — потому что было страшно. И всё-таки полез — потому что было нужно. Ступенька, запятая, ступенька, запятая. Наверху он чиркнул спичкой, и фонарь загорелся словом «Мост».

Свет лёг на туман длинной дорожкой. И в конце этой дорожки Пинк увидел её.

Буква И стояла у моста. Точнее, у того, что осталось от моста: с этого берега торчала одна опора, с того — другая, а между ними зияла пустая белая страница.

Все думают, что я маленькая, — сказала И, не оборачиваясь. — Но без меня многое оказывается по разные стороны. Я соединяю то, что не обязано быть одинаковым.

Вернись, пожалуйста, — сказал Пинк.

Зачем? Ты ведь теперь важный.

Пинк молчал долго. Дольше, чем стоял на арене в строгом костюме.

— Я не важный, — сказал он наконец. — Я испугался. Мне казалось, что я навсегда останусь тем, кого просят упасть ещё раз. Мне хотелось, чтобы меня слушали. А я думал, что для этого надо перестать смеяться.

Буква повернулась.

А ты пробовал говорить? Не падать, а говорить?

Нет, — признался Пинк.

Ты думал, я делаю тебя маленьким, — сказала И. — А я делала тебя целым.

Она помолчала и добавила:

Взрослый — это не тот, кто не смеётся. Это тот, кто держит слово.

Я могу держать, — сказал Пинк. — Правда могу.

Проверим, — сказала И и шагнула к краю пропасти. — Мост упал, когда я ушла. Одна я его не дотяну. Я соединяю, но меня тоже кто-то должен держать.

Она встала одной палочкой на этот берег и потянулась перекладиной к тому. Не хватало совсем чуть-чуть. Пинк лёг на край, вытянулся изо всех сил и схватил её за вторую палочку.

Внизу было белым-бело и очень далеко. Пинку было страшно. И в то же время ему вдруг стало смешно: он, господин Пинк, в сером костюме, лежит на животе над пустой страницей и держит за ногу букву.

Знаешь, — сказал он, — если я сейчас упаду, это будет мой лучший номер. Жаль, никто не увидит.

И буква И засмеялась. А Пинк засмеялся вместе с ней — и в ту же секунду почувствовал, что он одновременно и боится, и храбрится, и смеётся, и держит. Всё сразу.

Щёлк! Перекладина встала на место. Мост сошёлся.

Но перед тем как ступить на мост, Пинк сбегал к городским воротам и протянул руку букве Ч:

Пойдём. Булочной без тебя никак.

Ч так обрадовалась, что запрыгнула ему в карман, прямо между самоваром и стремянкой.

По мосту они вернулись в цирк. Там цирковое кольцо, по которому скакали лошади и бегали клоуны, раскололось пополам: одна половина укатилась к львиной клетке, другая — к оркестру. Пинк взял одну половину, И подтолкнула другую, и кольцо сомкнулось с таким звоном, будто кто-то хлопнул в огромные ладоши.

Тогда Пинк повесил вывеску над гримёркой, и буква И запрыгнула на своё место. Теперь там снова было написано: ПИНКИ.

И цирк соединился.

Тим-и-Том снова стали одним длинным словом и сделали сальто, в котором не было ни одной лишней половины. Барабан, труба и скрипка вдруг услышали друг друга и заиграли вальс. Лев Борис подошёл к Аде и ткнулся ей в плечо тяжёлой головой. Колёса вернулись к велосипеду, шнурки заползли в ботинки, а чай наконец опустился в чашки. Чашки сразу обнялись с блюдцами. А на булочной напротив цирка снова появилась вывеска «Булочная», и оттуда потянуло тёплым хлебом.

Пинки стоял посреди арены. Он снова был Пинки. Но не совсем прежним.

Через неделю давали новое представление. На афише Завиток нарисовал: «Клоун Пинки. Смешно и серьёзно».

Пинки вышел на арену в строгом пиджаке, с красным носом и в огромных полосатых ботинках. Он поднялся на табуретку, откашлялся и начал торжественную речь о пользе серьёзности. И, конечно, упал. Встал, продолжил — и упал снова, ровно на слове «устойчивость».

Зрители хохотали. А потом Пинки сел на край арены и тихо рассказал, как однажды потерял одну букву и чуть не потерял всё остальное. В зале стало очень тихо. Кто-то вытер глаза. Девочка в третьем ряду держала новый воздушный шар и не отпускала.

А когда Пинки поклонился, случилось то, чего в цирке давно не бывало: зрители смеялись и хлопали одновременно. И ещё немного плакали. Всё сразу.

После представления к Пинки подошёл силач Гектор. Покрутил гирю в руках и спросил:

Пинки, как ты думаешь… мне тоже стоит что-нибудь поменять в номере?

Впервые у Пинки спросили совета.

А буква И висела на вывеске над его гримёркой — чуть выше остальных, как будто на цыпочках. Она-то знала: иногда самая маленькая буква соединяет самые важные вещи.